И эта общая основа, в связи с которой, как мы пытались показать, только и можно говорить об онтологически обособленной художественно-эстетической «завершенности» субъективного человеческого бытия, по существу не может быть осмыслена иначе как трагическое восприятие мира и жизни.

Разумеется, подобный тезис нуждается в обосновании. Очевидно, что в рамках эстетического анализа художественной реальности как таковой утверждение «всякое искусство трагично (или тяготеет к трагизму)» попросту неверно. Здесь, однако, имеется в виду не эстетика искусства, а эстетика жизни - жизни, определяющим фактором которой является искусство. А это уже, по-видимому, совершенно иной смысловой контекст.

Известно, что в общении с искусством личность получает уникальную возможность непосредственно проникать в бытие других людей, постигать изнутри их мысли, переживания, душевный опыт. Все это, конечно, существенно расширяет духовные горизонты человеческой индивидуальности, углубляет ее позиции в мире. Однако человеческое бытие конечно, в своем становлении оно рассыпается на мириады неповторимых целостностей, и никакому искусству не под силу попросту «перелить» его из одной индивидуальной «емкости» в другую. Любое художественное восприятие опыта и бытия других людей неизбежно вместе с тем выступает и как отстранение, отказ воспринимающего субъекта - пусть сколь угодно условный и кратковременный - от его собственной индивидуальности, включая ее высшие духовные потенции. Так же, как и в научном познании, здесь имеет место своего рода «устранение субъективности», причем не в безлично-безболезненной форме логического абстрагирования, а как момент реально переживаемого процесса проникновения в иную индивидуальную организацию бытия, с иными чувствами, иной надеждой, иной любовью л т. Д- По глубокому замечанию И. А. Бердяева, происходит «как бы жертва собой», жертва абсолютно добровольная, выражающая глубокую внутреннюю потребность самого субъекта.



© 2008 Все права защищены psychotema.ru