Реальная же действительность, вопреки расхожей «эстетической» риторике, неизменно многообразнее, многомернее самого глубокого и выразительного ее художественного отображения. Причем именно действительность «изреченная», в принципе доступная и слову, и резцу, и кисти, как бы манящая искусство к себе. Многие художники, ориентированные на целостное запечатление бытия, остро ощущали эту несоизмеримость, делающую их своего рода «должниками вселенной» (В. В. Маяковский).

С другой же стороны, сам факт художественного запечатления той пли иной реальности объективно-человеческого (У. Фолкнер, Г. Гарсиа Маркес) или субъективного порядка (М. Пруст), продлевая и наполняя новым содержанием ее духовное существование в культуре, вряд ли способен что-либо изменить в ее принципиальном онтологическом статусе. Если практическая возможность творчества, ориентированного на выявление максимальной полноты опыта, ныне, как мы видели, все в большей степени опирается на постулат «понимающего космоса», постулат глубинной «услышанности» человека в мире, то сам этот постулат, будучи принят, делает подобное творчество существенно не необходимым - каждый момент бытия в конечном итоге однократен, свидетельствует о себе полнотой собственного осуществления. И действительно, реальная открытость миру, будучи воплощена в конкретном мироотношении, выдвигает на передний план отнюдь не концепцию жизни- искусства, жизни, улавливающей самое себя в «жизнеподобные формы» эстетической рефлексии,- а идею однократного, нравственно осмысленного и ответственного человеческого бытия - поступка. Искусство же в контексте этого бытия, избавляясь от «нудительных» экзистенциальных нагрузок («слишком ощутим труд, ... писатель потел за работой»,- скажет Т. Манн об одном из романов У. Фолкнера), подтверждает свойственное ему право свободной избирательности, возвращается в сферу особенного, сквозь призму которого, согласно давно известному в эстетике парадоксу, и всеобщее видится с большей полнотой и объемностью.



© 2008 Все права защищены psychotema.ru